Творческий подход

Я все хужею…

Я все хужею, хужею,
И люди вокруг все хуже,
Хотя вроде бы те же…

Потому что каждый хочет
Себе, хоть какого, но счастья
И привыкает к рабству,
И не замечает рабства.

И не замечает подлости,
Гадости, лени и трусости.
Лишь потому, что хочется
Простой человеческой радости.

А в чем эта радость каждого?
В стремлении к материальному
В трусости ради спасения
Своей никому не нужной задницы?

В семье, что тоже крутится,
Ломается и выворачивает.
В детях, ну разве что в детях…
Они то хужеют медленнее….

fenix

Искренне

Я поле… такое прямое и лысое
Я пуля… такая звенящая, чистая.

Я кровь на губе от обиды ударенной
Я следствие боли и детского ужаса…

Я вам улыбаюсь искусственной радостью,
Я научилась не по сценарию.

Чтоб вы не заметили, не заподозрили,
Чтобы не жалко вам было глупости.

Чтоб не заметили вы моей ясности,
Чтоб не узнали, не рассекретили.

Вам ведь не надо детского ужаса…
Вам ведь не надо искусственной радости.

fenix

Ненависть

Я маленький урод,
Я маленький изгнанник,
Сплоченьем вечных вод
Я проклятый виновник.

Судьба сказала так:
«Беги пока есть силы,
Накроет тебя мрак,
Забудешь все молитвы».

Не зная, что сказать,
Помчишься что есть мочи
Спасать страну, спасать!
Сознанием помочь ей.

Хватая в руки флаг,
Взлетая в миг на стены,
Воздвигнув на «рейхстаг»
Могучий символ веры.

Ты руку вверх поднимешь,
Ты крикнешь Кремль наш!
И ты умрёшь за веру,
Пойдёшь на абордаж

Но будут помнить люди
Простого паренька
Который от иллюзий
Сгорел внутри дотла.

кот

Народ должен прозреть

Государственная система как человеческий организм – она едина, без какого-либо органа или части тела организм неполноценный. Разные элементы отвечают за разные функции, однако их невозможно соединить, как например палец и глаз. Но зато пальцем можно выколоть глаз, и если система не научиться правильно действовать, то она способна сама себя покалечить или убить.

В России сложилась такая ситуация, когда должна появиться сила, способная снять пелену с глаз. Со временем организм привыкнет, а ещё позже не сможет прожить без зрения. Эта сила – совершено новое в жизни общества потребления. Оно также неизвестно, как и слепому от рождения неизвестно как выглядит мир.

Мир заканчивается для него на нём самом, а он и не умеет по-другому, не знает как. Здесь вот и ставиться задача национал-большевизма на данном этапе: сначала убедить «слепых» попробовать «живые глаза», приобрести зрение. Попробуют и не смогут отказаться. Потом, когда зрячих будет больше (не большинство, а именно больше), мы заставим прозреть и остальных. Наиболее активных «слепых», противящихся прозрению мы трогать не будем!!!

Да, вы всё правильно поняли – не будем! Почему? Потому что это будет показательно и необязательно. Когда после революции «зрячих» будет уже большинство, изменяться условия и методы существования, сформируется общество, в котором, «слепым» не найдётся места, они будут неприспособленны. И здесь может возникнуть (как мне кажется) проблема: многие «слепые» захотят прозреть, лишь бы выжить. Хотя проблемы, наверное, не будет: если прозреют, придётся жить по законам истины и справедливости, иначе съедят себя сами! Сейчас, чаще всего, «слепые» доказывают, что слепым быть хорошо, а не то, что зрячим плохо. Но их объяснения смешны и не понятны, слепой не может доказать, то что он не может объяснить, дать определение. Все объяснения остаются на уровне «ты дурак и всё тут».

Если им скажут про круг что это фигура с равными сторонами и прямыми углами, то таким для них круг и будет, квадратным. А объяснят им это так называемые «мнимые слепые», у них, скажем так, один глаз стеклянный, другой – живой. Они им чётко видят, как поиметь слепых. В Эрэфии «мнимые слепые» в сословной классификации стоят выше «зрячих» и пытаются лишить их зрения, но это невозможно! Единственный выход это тупо увеличивать количество «слепых» активистов. Для них главное не допустить количество «зрячих» до критической отметки, забрав под контроль всех «слепых». Но «мнимым» также нельзя допустить полупрозрения «слепых». Я думаю для начинающего революционера в общих чертах ясно с чего надо начинать. Но главное это стать зрячим, не просто примерить глазки, а сделать так, чтобы глаза вживить в себя, в структуру своего «организма», для начала своего. Причём, как мне кажется (опытные и действительно зрячие, могут меня поправить, либо с точностью до наоборот переписать) понятие «стать зрячим» должен быть един для каждого, для любого человека. Т.е. индивидуум не должен думать, что «зрячим я стану если…» и дальше ряд незначительных изменений в распорядке своего дня. Мой вариант такой: «зрячим я стану если …» и дальше текст книги Сергея Нечаева « Катехизис революционера».

На первый взгляд неподготовленному читателю вышеуказанная книга покажется циничной, но человек, осознавший для чего мы есть поймёт, что это не что иное как дисциплина. Дисциплина революции при помощи которой “зрячий” становится стальным. Такому человеку не заставит труда убедить в необходимости прозрения. Находясь рядом с таким человеком ясно осознаёшь, что может быть только так и ни как иначе. Народ должен прозреть.

daho

Я не могу писать стихи Про стены…

Кресло скрипнуло.. качнулась спинка.. Наверное, мыслей своих не имея..

Шум… дождя и капли солнца, растеклись по одеялу.
Растеклись по стенам, шкафу, по столу, по стулу вихрем.
Тень… весны, нет, воздух чище, тень мечтателей победы.
Тихо-тихо так крадется, будто съесть себя боится.

Я усну под крики психов, под стучанье клавиш, только
Этот сон всего начало жизни продолженья мутной.
Каждый шаг, все глубже тонет в вязкой лжи людей, что выше.
В каждой капле отражаясь, правда. Луч.. погас.. и умер…

Я зависну… как компьютер, ненадолго, до резета.
До того, как кто-то вспомнит, сделает движенье к жизни.
Он вернет меня к сознанию фразой: мы вчера же были.
Я забыла, извините, я вообще не в этой теме.

Две тропинки, разветвленье для меня как оправданье,
Не могла пойти дорогой, я траву люблю асфальту.
Я сражаюсь за бессмертных, за осужденных на вечность.
Ведь историю не пишут, кто сегодня умер тихо.

Бесконечны эти строки, я могу писать их долго.
Только время то бесценно, что потрачено на буквы.
В каждой строчке поколенье, в каждой букве осознанье,
Я в пролете междустрочий, в полумраке коридоров…

fenix

Мозайка

Мозайку сижу.. собираю..
Из мыслей, идей и из мнений..
Из фактов и из ощущений
Сижу.. собираю мозайку…
Бездушно деталь за деталью.
Вплетаю в картину без правил..
Спокойно и равнодушно..
Вы бросили?..
Я подбираю…
Вам незачем?
Не утруждайтесь
Нести это тяжкое бремя…
Для общей картинки сгодится,
Показывающей время..
Руки привыкли к изгибам..
Изгибы деталей похожи..
Нет, я скажу даже больше…
Все время одно и то же..

fenix

Тест на самоконтроль

-Молодой человек, вы куда? Вова робко посмотрел на охранника. – Мне нужен секретарь городского комитета партии… – Второй этаж, кабинет № 13. Борис Алексеевич должен быть у себя. Возле широкой двери Вова благоговейно затаил дыханье. На двери был нарисован трёхцветный медведь. Под ним висела табличка:

Пиявкин Б.А. Секретарь городского комитета

Постояв минуту у двери и набравшись смелости, молодой человек решительно постучал и вошёл в кабинет, обшитый пластиковыми панелями в стиле «а-ля-евроремонт». Вдоль стен стояло несколько стульев, возле окна за письменным столом восседала секретарша, оживленно болтая с кем-то по телефону. Справа была дверь с табличкой: «Пиявкин Б.А» Заметив вошедшего, секретарша на минуту оторвалась от телефона:

-Что вы хотите?
-Борис Алексеевич у себя?
-А вы по какому вопросу?
-Да вот… хочу вступить в партию…
-Он у себя, проходите пожалуйста!

Господин Пиявкин был занят. У него скопилось множество нерешённых вопросов, над одним из которых он ломал голову уже минут пятнадцать. Вопрос звучал так: «Двадцать четвёртая опера Д.Верди, четыре буквы». Обнаружив перед собой молчаливо переминающегося с ноги на ногу посетителя секретарь недовольно отодвинул кроссворд в сторону, поправил очки и устремил на вошедшего строгий взгляд.

-Добрый день, Борис Алексеевич, я хочу вступить в партию «Единая Россия»!
-Ага, -секретарь на секунду задумался.
- А чем тебя привлекает наша партия?
-Ну… я хочу работать на благо России…
- Вова покосился на большой портрет Путина, висевший над столом Пиявкина.
- И удвоять ВВП, как мечтает Президент.
-А где ты работаешь?
-Да нигде пока, вот  только институт окончил.
-А какая специальность?
-«Финансы и кредит», специализация «Банковское дело».
-Понятно… Институт ты окончил, а работу найти не можешь. Экономистов то нынче развелось, как блох у собаки. А в банк, ясное дело, без блата не возьмут. Мы же не в Москве живём! Вступаешь, значит, в партию, чтобы работать на благо России? – секретарь усмехнулся, – видал я таких «патриотов»! На благо собственного брюха ты собрался трудиться, а не для Родины! Хочешь обзавестись хорошими знакомствами, устроиться в банк на службу, сделать карьеру, купить иномарку, какую покруче, завести любовницу и жрать шашлыки на даче! Вот они, мечты твои заветные, а до удвоения ВВП тебе и дела нет! Была бы задница в тепле и баксы в кармане, а на благо России пускай дураки горбатятся, верно? Вова смущённо молчал.
-Да, ладно, гляди веселей, мы ведь даже не познакомились. Тебя как звать?
-Владимир.
-О, тёзка президента! Да, ты не принимай близко к сердцу мои слова. Некоторая забота о собственном материальном благополучии ни в коей мере не уменьшает любовь к Родине, верно? Более того, заботясь о собственном благополучии, мы заботимся о благе всего народа России. Повышая свой уровень жизни, мы тем самым повышаем доходы среднестатистического россиянина. Вот, к примеру, если ты получаешь 500 баксов, а твой сосед 100, какой у вас средний доход на душу населения?
- Это примерно…
-Вова наморщил лоб, -триста баксов!
-А потом тебе государство повысило оклад и стал ты получать тысячу долларов. А твой сосед всё на те же сто баксов живёт со своей семьёй. Какой теперь у вас будет среднестатистический доход?
-Пятьсот пятьдесят долларов!
-Вот видишь, как растёт уровень жизни народа! Теперь ты понял, сколь важна для страны наша партия?
-Конечно, я никогда не сомневался!
-Но! – Пиявкин назидательно поднял палец, – Не каждый достоин чести быть единороссом!
-А я достоин? У меня высшее образование…
- Образование тут ни при чём. Определяющими являются твои личные душевные качества. Их-то мы сейчас и проверим.
-А как?
-Тест на самоконтроль! – секретарь подошёл к стоящему в углу сейфу, открыла дверцу, покопался внутри и извлёк на свет толстую пачку баксов, перетянутую резиночкой.
– Десять тысяч долларов,  – провозгласил он, хлопнув пачкой о стол.
– Можешь проверить, они настоящие, не кукла!
-И что я должен делать с ними?
-Ничего. Сидеть и смотреть. Я засеку десять минут. Деньги лежат перед тобой. Если у тебя достаточно силы воли, ты устоишь перед искушением и не украдёшь баксы. Результаты теста покажут, достоин ли ты быть членом нашей партии. – секретарь посмотрел на часы.
– Время пошло!

Вова озадаченно посмотрел на пачку денег. Странное испытание. Доллары, конечно, вещь хорошая, но воровать-то их зачем? Конечно, сумма кругленькая, соблазн велик, но украсть – никогда! Ну, что он, баксов не видел, что ли? Обыкновенные, зелёные, прямоугольные, зелёные такие, зелёные, приятные, ах, как они радуют глаз! И на каждой купюре волнующая цифра «100». И надпись по-английски: « the hundred dollars». Прямо за душу берёт, как прочитаешь. Звучит, как строка национального гимна, даже ещё приятнее. И президент улыбается. Американский президент Бенджамин Франклин. С каждой купюры улыбается. Говорят, он изобрёл громоотвод. Умный президент, хороший. И смотрит так ласково, будто хочет сказать: «Возьми меня и засунь в карман!»

-Осталось пять минут, – долетел до Вовы голос Пиявкина. Пять минут. Ага значит ещё пять минут можно любоваться на это восьмое чудо света, что так восхитительно зеленеет посреди стола. Всего пять минут. Триста секунд. А тут сто купюр. Каждую можно разглядывать три секунды. На каждой Бенджамин Франклин, симпатяга, лучше любой женщины. Сто Франклинов. Они все такие одинаковые, но каждый по-своему неповторим. Их всего сто… спереть одного-двух, никто и не заметит.. нет, Пиявкин смотрит!
-Осталась одна минута! Боже мой, всего одна минута! Ты мой бого Франклин, я готов упасть перед тобой на колени, готов верить в тебя и поклоняться всю жизнь. Будь со мной, не покидай меня, боженька, я люблю тебя бескорыстной любовью! Не покидай меня, зелёный господь!
-Время вышло! – секретарь протянул руку к баксам.
-Не-е-ет! – этот возглас вырвался из самой глубины Вовкиной души. Проворно сцапав деньги, он пулей вылетел за дверь. Пиявкин ухмыльнулся и снял телефонную трубку.
-Охранник? Сейчас мимо вас пробежит один юноша… Две минуты спустя охранник втолкнул в кабинет красного, как рак, Владимира. Потом достал из кармана и положил на стол пачку баксов.
-Молодец, Федя! – секретарь отслюнявил от пачки одну купюру и протянул охраннику.
– Возвращайся на пост.
-Спасибо, Борис Алексеевич! Дверь за охранником закрылась. Секретарь поглядел на Вову уничтожающим взглядом. Тот сжался на стуле, не отрывая глаз от пола.
-Ай, как стыдно, молодой человек! Ты хоть понял, что натворил? Это, между прочим, натуральный грабеж, да-да, грабеж, и пойман ты с поличным. Да, за такой поступок тебя не в партию принять надо, а в колонию строгого режима, лет на пять, под Воркуту. Бензопилу тебе в зубы, и трудись на благо Родины, удваивай ВВП! Так повестись на какие-то баксы! Я понимаю, что ты их бескорыстно любишь, но похоже, любовь твоя слишком безрассудна! Да, ты удавиться готов за эти бумажки паршивые! Да, ты за тридцать долларов Бога продашь, а родную мать – за доллар, со скидкой на возраст.
-Не продам я мать, -глухо пробурчал Вова.
-Продашь, ещё как продашь, я тебя насквозь вижу! Ты за баксы и Россию продашь, но уже дороже. Владимир молчал.
-Ну ладно, не тушуйся. Думаешь ты один такой, баксолюбивый? Да, мы все тут мать за доллар продать готовы, а Россию давно уже продали! Ты – один из нас, прирождённый единоросс, ты прошёл испытание! Я принимаю тебя в партию!

Изумлённый Вова поднял глаза. Удивление в его глазах медленно уступало место восторгу, а со стены на него отеческим взором ласково смотрел Владимир Владимирович Путин.

Антипин V. Pskov

Итальянская фамилия

За окном сияло солнце. В воздухе витали хлопья тополиного пуха, медленно оседая на землю. Легкий ветерок гнал клочья пуха по бетону, сбивая их в большие комья. Упругой воздушной волной, отгоняя эти комья к поребрику, по мостовой шустро проносились миниатюрные машины. Желтые, красные, оранжевые, они напоминали жуков. Сходство усиливалось тем, что некоторые были нарочно раскрашены под божьих коровок. Сверкая спицами высоких велосипедных колес, крохотные одноместные «жуки» неутомимо сновали по обеим полосам дороги, сопровождаемые едва слышным гудением электродвигателей.

- Ну, молодой человек, вы вспомнили, какую политику проводил Ельцин по отношению к народу России? – ворвались в сознание слова доцента, вырывая из приятного ступора. Вздохнув, Вова с сожалением отвернулся от окна и наткнулся на вопрошающий взгляд экзаменатора.
- Это самое, ну… плохую политику, – выдавил он, – он, это…угнетал свой народ!
- И как же? Расскажите-ка поподробнее!
- Ельцин, значит, цены повышал…ну, еще промышленность при нем была слабо развита, – морща лоб, сосредоточенно вспоминал Вова содержание учебника истории.
- И это все, что вы знаете об эпохе правления Ельцина? – ехидно осведомился экзаменатор.
- Да, еще…при Ельцине в России война шла, против своего же народа… где – то на юге, в горах…
- Поточнее, пожалуйста, больше подробностей, не нужно скрывать от нас преступления ельцинского режима!
- Война была в Афганистане! – радостно вспомнил Вова, – Ельцин ее развязал против своего же народа!

Дружный хохот аудитории прозвучал, подобно приговору.

- Не знаете вы свою историю молодой человек. Ай, как стыдно, меньше ста лет прошло с момента исторических тех дней, а вы Афганскую войну от Чеченской отличить не можете, – покачал головой доцент. – Двоечка вам, придете на пересдачу…
- Нет, Павел Владимирович, не ставьте, пожалуйста, – словно со стороны услышал вдруг Вова свой голос. – Задайте мне еще один вопрос, ну пожалуйста!
- Ну, хорошо! – вздохнул преподаватель, – последний вопрос. – Кто был избран президентом России после Ельцина? Ответите – получите три, а не ответите – не обессудьте…
- А, я это знаю, – обрадовался студент, – он молодой такой был, фамилия у него такая… такая…
- Какая у него фамилия? – дурачась, доцент приложил ладонь к уху.
- Не могу вспомнить, Павел Владимирович, вот портрет его помню, а фамилию вспомнить не могу!
- Не знал, и вдруг забыл! – усмехнулся преподаватель, – бывает, бывает…
- Нет, я действительно забыл… Вот вертится на языке, только вспомнить никак не могу…Фамилия у него итальянская.
- Муссолини, что ли?

Аудитория содрогнулась от хохота.

- Нет, нет, как-то по -другому, – выдавил из себя покрасневший Вова.
- Может, Челентано? – продолжал издеваться доцент.

Студенты стонали от смеха, сгибаясь за партами.

- Нет, – пролепетал красный как рак незадачливый студент – он, вроде бы, на букву «П» начинался, Пиннокио что ли?
- Буратино! – выкрикнул кто-то.
- Нет, молодой человек, – отсмеявшись, сказал доцент, – «троечку» я вам поставить, увы, не могу, – и потянулся за зачеткой.
– Учиться надо было, а не развлекаться.
- Я учил, Павел Владимирович, всю ночь занимался! – едва не плакал Вова.
- Нет, не учили вы ночью, – покачал головой доцент, занося ручку над обреченной зачеткой, – ночью вы способны заниматься, только, извините, со шлюхами!
- Вспомнил, Павел Владимирович, вспомнил! – вскрикнул вдруг Вова, и лицо его озарилось радостью неожиданного открытия, – шлюха, по- итальянски – пута… Путин его фамилия!!! Экзамен был зачтен.

Алиби

Фантастический рассказ

Скоростной лифт стремительно падал вниз, сопровождаемый тихим свистом обтекающего кабину воздуха. Уютно расположившись в кресле, Харк равнодушно глядел на встроенный в стену монитор – больше в служебном лифте смотреть было не на что. На экране одни цифры уныло сменялись другими – уровень погружения, глубина, давление, состав расплава и температура в плавильных резервуарах. Инспектор Харк думал о своём, краем глаза отличая, как четвёртый уровень плавно сменяется пятым. Сегодня был последний в этом сезоне день работы, рассмотреть последнюю жалобу – и в отпуск, наверх, забыть об осточертевшей работе, резервуарах, расплавах и капризном начальстве, навесившем на него одного кучу жалоб, на несколько лет вперёд…Лифт скрипнул и остановился, прервав неспешный поток мыслей инспектора. Выругавшись, Харк поднялся и, распахнув дверь лифта, шагнул на площадку. Короткий тоннель перед ним заканчивался огромной дверью с красной цифрой «7». Ниже был нарисован силуэт трёхцветного медведя. Ещё ниже шла надпись: «Единая Россия». Цокая по полу раздвоенными подковами сапог, Харк подошёл к двери. Щёлкнуло реле фотоэлемента, и циклопическая дверь медленно поползла в стену. Из проёма ударил ослепительно яркий свет. Сделав несколько шагов, инспектор оказался на неширокой площадке, за ограждением которой колыхалось огненное море. На бортике ограждения была нарисована буква W – вольфрамовый расплав, седьмой уровень. Ниже – только ядро Земли. По поверхности расплава лениво пробегали волны, сопровождаемые пронзительным воем и визгом, напоминающим скрип тысяч намазанных подшипников. Харк поморщился, потряс головой и, распахнув скрытую в стекле дверь караульного помещения, шагнул внутрь.

В караулке было тихо – звукоизоляция последнего поколения делала своё дело. На многочисленных мониторах, горевших над пультом, было одно и то же – вольфрамовый расплав, показанный из разных точек подземного зала. На экранах было хорошо видно, как ныряют в огненных волнах тёмные точки, словно пытаясь выпрыгнуть из металла.

При звуке хлопнувшей двери дежурный, сидевший за пультом, вскочил, едва не сбив рогами один из мониторов. Вытянувшись в струнку, щёлкнув копытами и почтительно взмахнув хвостом, он браво гаркнул:

- Чёрт с тобой, ваше превосходительство! Приветствую вас на седьмом круге ада!
- Чёрт с тобой, – машинально ответил инспектор. – Вольно!
- Что вас интересует, ваше превосходительство?
- Как тебя звать?
- Ник, господин инспектор!
- Вот что, Ник, доставь-ка сюда грешника №9256128286, и побыстрее!
- Есть!

Дежурный склонился над пультом и забарабанил по клавиатуре. Висящий под потолком огромного зала мостовой кран ожил, шевельнулся и медленно поехал вглубь пещеры. Вдаль крана перемещалась тележка, с которой уже опускался, раскрываясь, ковш-захват. Две минуты спустя грешник №9256128286 уже стоял перед инспектором, вытянувшись по стойке «смирно».

- Подавал Дьяволу жалобу?
- Так точно, подавал, ещё восемь лет назад подавал…- полепетал грешник.
- А ты что, торопишься куда-то? – перебил его инспектор. – У тебя вечность впереди. Таких, как ты, в аду много, а я один. Не разорваться же мне! Вездесущ лишь один Господь Бог! Харк презрительно смерил взглядом тощую и длинную фигуру грешника.
- Ну да ладно, хрен с тобой, говори, в чём дело!
- Восемь лет назад, – запинаясь, начал грешник, – ад был переоборудован, и в седьмом уровне стандартную жидкую смолу с температурой 300© заменили жидким вольфрамом с температурой 4000©, дабы мучения кипятящихся здесь грешников были абсолютными. Всех обычных грешников перевели на верхние уровни, в смолу, а сюда стали ссылать самых ужасных, кошмарных преступников, творивших на Земле непревзойдённое зло – членов партии «Единая Россия». К сожалению, произошла ошибка, и вместе с «едерастами» в вольфрам угодил и я …
- Ах ты, бедняга, – усмехнулся Харк, может, тебя амнистировать и рай отправить?
- Нет, ваше превосходительство, я грешен, и заслужил вечную муку – кипячение в смоле, но только не в вольфраме, нет, я никогда не причинял людям ТАКОГО зла, я никогда, никогда не состоял в партии «Единая Россия», это ошибка…
- сейчас проверим! Харк, отодвинув дежурного, плюхнулся в кресло перед пультом и ввёл в компьютер свой личный пароль, а затем номер грешника.
- А ведь врёшь ты всё, гад! В твоём личном деле прямо сказано, что ты состоял в «Единой России» с 2003года! Нет преступления страшнее, чем циничное истребление собственного народа, нет за это кары справедливее, чем вечное кипячение в вольфраме!
- Это ошибка! – завопил несчастный грешник, в ужасе падая на колени перед чёртом.

- У меня есть алиби! В 2003 году меня уже несколько лет, как не было в живых, я попал в ад, когда ни о каком «Единстве» ещё и не слышали! Проверьте ещё раз! Уточните год смерти!
- Проверим все твои данные по порядку. Имя?
- Андрей.
- Фамилия?

Десять минут спустя служебный лифт мчал инспектора наверх, навстречу заслуженному отпуску.
- А ведь прав оказался мужик, не был он «едерастом» – думал Харк, косясь на экран монитора.
– Алиби у него железное. Чёрт вспомнил, как восторженно целовал грешник его сапоги и как приплясывал от счастья, когда вызванный охранник вёл его к грузовому подъёмнику, дабы отвезти наверх, на четвёртый уровень, в кипящую смолу.

– Гад он, конечно, и преступление его ужасно, но не настолько же, чтобы макать его в вольфрам вместе с этими извергами… Да любой из этих вурдалаков – «едерастов» принёс людям в сто раз больше зла, чем этот убивец… фамилия у него смешная…Чикатило…

Инспектор на секунду прервал свои мысли, чтобы почесать правый рог и снова погрузился в размышления.

Антипин V. Pskov/

Как я стал девственницей

Как мне хочется иногда взять и с налёту врезать тебе по твоему шероховатому лицу, ебальнику-умывальнику, заболоченным глазам, пронырливым ушам и всепомнящему рту, а потом смотреть, как ты, такой жалкий, плачешь, утирая не последние слёзы в жизни, которые падают на пол, и в темноте под диваном насекомые встречают дождь. А на ладошках засыхает кровь, одобряя всю прелесть жизни. Столь нужная, она так похожа на все растущее кладбище бездетных шахтёров. А если ты не изменишься, то я хотел бы сделать из тебя мужской зонтик, полезный и неуловимо слитный со многими другими, другими, другими…. Не правда ли, чувствовать себя предателем – пиздато?!

Утробно-защищенно. Что есть одно и тоже. Сидишь перед дознавателем, потеешь, а за стеной друзья твои, партийцы немыслимые, отважные безумцы, ждут. А ты потеешь, и только 30 секунд. Полминуты между правдой и изменой. Женский соблазн мучает мозг – дать или не дать? Слова инквизитора МУРа нежны, они елеем ползут с сальных губ. Начинают трястись руки, холодно, как перед потерей девственности. 30 секунд – дать или… Дать? Я совсем один, я остался один… Отстаньте хватит, не хочу… Тяжёлая рука легла на плечо, по-отечески, серьёзно так легла, лохматая такая рука: «Говори парень, говори, не бойся, они тебе ничего не сделают». От этих слов сжались-испугались яйца в джинсах, беспомощно упали подтяжки на пол, и захотелось писать. И вот следователь уже котом-прокурором присел на стол и улыбнулся: «Национал-большевизм, меньшевизм, листовки, политика, скажи мне, зачем это? Ну, зачем это тебе? Молодой парень, жил бы себе, девок лапал за жопу, в кино ходил, на футбол, водку пил что ли…» Ноги медленно разошлись, в висках застучало: ЗАЧЕМ? «А теперь, бля, мудак голубоглазый готовь-ка свой зад, кинем тебя в камеру с пидорами. Хули с ним базарить? Вишь, борзой какой, молчит, к пидарам хочет. Или, маленький, к хачикам хочешь?» – другой следователь.

Плоть, пугливая стерва плоть заставила меня сделать это. И улыбка, я почему-то улыбался, когда говорил, или говорил когда улыбался. Не помню. И огромный хуй врывался в меня, резкими движениями. Я тихонько вскрикивал показаниями всякий раз, когда он доходил до упора. Присутствующие похотливо наблюдали. Темп явно нарастал. Я давно бы уже кончил, но он медленно, медленно записывал. Всего трясло. Становилось противно. Но только я освобождался от госхуя, как тут же со сладострастным выражением на лице дознаватель с размаху насаживал, рычал и содрогался всем телом, и испытание продолжалось. Протокол набухал. Завершение помнил смутно. Перед мокрыми глазами, пустыми впадинами, поросшими по краю скинхедскими ресницами, лежал лист протокола задержания, хранивший память обильных выделений моих. Почему я не родился воздухом и не стал таким же любопытным, как и он? Воздух знает обо всех ВСЁ и даже больше этого слова, отображающего так много, всего в трёх буквах. Воздух безмолвен, он никого не предавал, а я…

Rape me,Rape me, my friend
I»m not the only one

А я плачу, не скрывая своей слабости-мерзости. Щемит сердце. Я – блядь! Я предал. Я – девствинница-блядь! И новая жизнь началась для меня, в которой не будет смерти. Долгая счастливая жизнь. Долгая счастливая жизнь вечной девственницы. В комнате темно, и моё отражение в зеркале выглядит жалким, а слёзы напоминают мне о матери, которая скоро приедет. Простите меня, пожалуйста, пишу я на стене камеры и тут же стираю. Я девственница без имени, без партии, без любви и смерти. Навряд ли я приеду сюда еще раз…

Дарс, Москва

Один

Глава 1

Я проснулся оттого, что солнце светило мне в глаза. Было тепло и хорошо, а воздух свеж и тих. Пели птицы. Я полежал еще немного, но сон не вернулся. Вместо этого ко мне пришло полное осознание себя самого и окружающей обстановки. Я встал, потянулся. Хрустнуло два позвонка, посмотрел в зеркало. Я был гол, не брит, и я был голоден.

Я жил один. Что едят на завтрак одиночки? Яйца, вареные или жареные, бутерброды, сухие завтраки, может, ничего не едят? Я ел. Вряд ли они варят кашу. Они не умеют ее варить. В детстве мама варила мне кашу на завтрак: манную, геркулесовую, ячневую. Она никогда не варила мне пшенную кашу. Я терпеть не мог пшенную кашу. Я не знаю почему. Я готов признать, что бывает вкусная, но я все равно ее не ем. Теперь нет мамы, нет каши. И я … я ем яичницу. Вы любите яичницу? Я очень, глазунью. Желток должен быть обязательно целым и жидким, я получаю удовольствия от того, как он растекается у меня во рту. Еще я люблю посыпать яичницу тертым сыром и зеленым луком. На завтрак я всегда пью кофе, и на обед тоже, бывает, что и на ужин я пью кофе. Я люблю кофе. Он должен быть натуральным. Однажды мне сказали, что растворимый кофе лучше, потому что в нем меньше кофеина. Я посмеялся. А зачем тогда вообще кофе, если он без кофеина. Кого мы хотим обмануть безалкогольным пивом, безникотиновыми сигаретами? Обезжиренное молоко, сахаро-заменители, соевое мясо, резиновые женщины. Глупо обманывать собственные желания. Их надо либо убить, либо осуществлять. Ваш организм хочет чего-то, а вы подсовываете ему муляж. По каким причинам? По социальным, медицинским или потому, что это делают все. Ваш организм будет неудовлетворен, вы никогда не успокоитесь, вам будет вечно не хватать этого чего-то.

Я старался себя не обманывать. Если я от чего-то отказываюсь, я точно знаю альтернативу. То, ради чего я это делаю, принесет мне больше пользы и удовлетворения. Экономика, вечный выбор способов удовлетворения желаний. Но у меня есть желание, которое я пытаюсь обмануть. Я хочу, чтобы вокруг никого не было.

Я обманываю себя. Я живу один, ем один, сплю один. Я никому не звоню, и мне никто не звонит. Я не смотрю телевизор, не слушаю радио, стараюсь ни с кем не разговаривать. Но я не один. Их много. Много людочеловеков копошатся вокруг меня. Я чувствую их шевеление, вибрацию, запахи. Сейчас я один в своей комнате. Но я точно знаю, что за стеной в полуразвалившемся кресле сидит толстый низкий человек с красными глазами и смотрит телевизор. Он держит в одной руке банку пива, а другой засовывает в рот чипсы из пакета, лежащего на животе. Я слышу, как он чавкает, как скрипит кресло. Чувствую запах его пота. Вижу, как расходится рубашка на животе, наливаются кровью и мутнеют глаза, как шевелятся волосы у него на груди. У меня начинается приступ тошноты.

Внизу, этажом ниже, ревет мальчик семи лет. Мать орет на него за то, что он посадил пятно на новый костюм. Вся кухня заполнена дымом, шипением подгорающей картошки и голосом этой высокой сухой женщины. Я слышу ее визгливый голос, всхлипывания мальчишки, вижу, как краснеет родинка у нее на носу, чувствую, запах гари и дыма. В форточку затягивает дым соседа слева. Он кашляет по ночам. Кажется, никогда не откашляется, а, скорее, задохнется. В его квартире все имеет желтый цвет и запах курева, даже старый попугай цвета мокрой и затем высушенной сигареты пахнет окурком. Да, он и похож на окурок. На улице кричат дети. Подростки обсуждают новые пошлые шутки, компьютерные игры и Катьку из третьего подъезда. Маленькая девочка в песочнице громко плачет, потому что рыжий веснушчатый мальчишка со вздернутым носом не дает ей лопатку, а их мамы пытаются уладить конфликт. Девочка размазывает слезы грязными руками по лицу, а мальчишка выковыривает их носа липкую зеленую козявку и делает вид, будто это все его не касается.

На скамейке сидят бабки и обсуждают соседей, погоду, урожай, болезни и сериалы… Я почти не бываю в городе. Я выхожу из подъезда и смотрю на небо, огибаю правый угол дома и, звеня колокольчиком, открываю дверь магазина. За прилавком сидит продавец разговаривает по телефону. На груди у нее табличка: «Вас обслуживает Кондратьева Надежда Владимировна». Я всегда точно знаю, что мне нужно. Чтобы жить, надо есть. Надежда Владимировна смотрит на меня, выражая своим взглядом: «Вы что, не видите, я занята!» и продолжает говорить по телефону. Я молча жду, глядя ей в глаза. Тогда она с недовольным видом подходит: «Говорите!» Телефонную трубку она кладет на плечо, прижимая щекой, и продолжает рассказывать, на сколько она похудела благодаря кремлевской диете. Надежда Владимировна отдает пакеты, чек и сдачу. Затем подходит к зеркалу, поправляет крашеную рыжую челку, вытирает размазавшуюся тушь, и, макнув чем-то новый прыщ на лбу, водружается на прежнее место. Я ухожу. Звенит колокольчик, призывая других посетителей.

Я поворачиваю за угол, встречая пьяного Николая, мужика лет 45, грязного и небритого. Он идет в магазин просить в долг бутылку водки. Надежда Владимировна будет долго его выгонять, но он не уйдет и добьется своего. А когда протрезвеет и придет отдавать, купит ей шоколадку. Это его внучку я вижу в песочнице. Маленькая девчонка с распущенной косичкой, со звонким плачем требующая отдать свое розовое ведерко. Я прохожу мимо курящих в кустах мальчишек, мимо бабулек на скамейке. Они косят глаза в мою сторону и шепчут что-то друг другу на ухо. Я поднимаюсь на свой этаж, минуя двери других квартир, вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю 2 раза вправо. Щелкает замок. Я открываю дверь и захожу внутрь. Я один.

Я один?

Иногда я уезжаю за город. У меня есть любимое место – озеро, лес, песчаный пляж, и в будние дни там никого нет. Я бываю там рано утром и поздно вечером. Я стою на камне и наблюдаю, как от воды вверх поднимается пар. Кругом тихо, поют птицы, трава покрыта холодной росой. Я раздеваюсь и ныряю в воду. После заплыва высыхаю в мягких солнечных лучах. Здесь я чувствую себя хорошо. Даже воспоминание об этом месте уравновешивают меня. Я знаю, где бывает моя душа, пока я сплю. Она здесь. Мне спокойно, хорошо, мне никто не нужен. Я самодостаточен. И я хочу остаться один.

Да, я обманываю себя. Меня окружают люди. Они постоянно лезут в мою жизнь, в мое пространство, с мой мозг. Я запоминаю их лица, имена. Невольно узнаю, где они живут, кем работают, что едят на завтрак, их любимые фильмы, одежду, номера их телефонов. Все это засоряет мой мозг. Я чувствую себя отравленным информацией. Когда я задумываюсь над этим, у меня кружится голова и появляется тошнота. Начинается кризис.

Как бы это ни было странно, но я чувствую себя одиноким в толпе. Я иду, воткнув в уши плеер, и не слышу голоса толпы и шума машин. Я слышу только скрипку. Мимо меня движутся какие-то существа. Они напоминают свою тень больше, нежели самих себя. Одни идут вправо, другие влево, третьи прямо, пятые на северо-восток. Они растекаются по улицам города, они и есть он сам. Их много, они вокруг. Но именно в толпе я осознаю, что никому из этих парафиновых существ не нужен. Они равнодушны ко мне, к себе, ко всему. И я равнодушен к ним. Иногда я думаю, что это не люди ходят по улицам города. Это только их оболочки, тени. А людей нет, их вообще нет, не существует и не было никогда. Моя самая заветная мечта, чтобы все люди исчезли. Щелк, и нет никого. Как будто вдруг выключился свет…

Глава 2

Иногда у меня появляется приступ ненависти к человеку, к его телу. Даже не ненависти, а отвращения. Мне противны руки с короткими отростками пальцев, ноги с еще более короткими. Рудименты. Зачем нам мизинец на ноге? А изнутри, из кожи еще растут ногти. Сам этот процесс омерзителен. А мы их состригаем, отрезаем мертвую часть себя с улыбкой на лице. Сколько на нас мертвой ткани? Мы покрыты тонким слоем ее. На нас копошатся бактерии, клещи, а мы смотримся в зеркало и довольны собой. Ходячее хранилище мертвой ткани и паразитов, мы настолько примитивны, что даже не способны увидеть это.

Больше всего у меня вызывает отвращение нос. Он торчит посередине лица как прыщ. А прыщ, это же вообще ужас! Гнойная язва, наши распавшиеся клетки. Мы гнием и разлагаемся в течение жизни внутри и снаружи. Пот, моча, фекалии, слюна, сопли, вагинальная слизь, сперма, все это выделятся из нас. Мы воняем, надо это признать. Само строение человеческого тела противно мне и непонятно. Почему именно так? Почему так сложно и в то же время полный примитив. У нас два глаза, чтобы видеть объемно. Но мы не можем видеть сзади.

Мы невозможно слабы. Почему мы не питаемся чистой солнечной энергией? Вместо этого жуткий процесс пищеварения. Стоит только представить себе вид этой массы внутри желудка, чтобы почувствовать всю мерзость этого процесса. Не говоря уже об экскрементах…

Мы жиреем, и уже не что сзади видеть не можем, а и ног своих не видим. Мы себя контролировать то не в состоянии. Наши движения не точны, тело неуправляемо, оно действует само по себе, без участия сознания, по каким-то только ему ведомым правилам. Наши руки выполняют какие-то движения, за которыми мы просто наблюдаем. Слова вылетают сами по себе. Импульсы внутри мозга проходят быстрее, чем через кору, что ли? Живем спинным мозгом. Это же страшно, не уметь управлять собой, а мы живем.

Процесс жизнедеятельности настолько грязен, что человечество засрало почти всю Землю. Мы пожираем все. Мы самая многочисленная популяция всеядных существ. Мы живем везде на поверхности Земли. Туда, куда мы не можем добраться, мы засылаем зонды. Мы подглядываем за всем, что происходит вокруг. И нас становится все больше. Все больше с каждой секундой открывается младенческих глоток, возвещая криком о своем появлении. Мы поглощаем все на своем пути и лицемерно любуемся якобы нетронутой природой, выезжая на пикник. Но там, где есть телеграфный столб, скоро будет город.

Потом мы умираем и оставляем после себя кости, которые будут исчезать гораздо дольше, чем мы жили. Человек противен природе. Человечество это вирус, разрушающий планету. Разрушив ее, оно найдет другую жертву.

И я часть вируса, я его клеточка. В такие дни я не подхожу к зеркалу. Я не могу есть. В такие дни я стараюсь все время спать. Почему я не покончу с собой? Потому что это обострения, они проходят. И еще потому, что сама смерть не менее омерзительна, чем жизнь. Представьте себе полуразложившийся труп. Я не могу себя убить. Мне противно себя убивать.

Глава 3

Обычный день, не день обострения. Настроение было довольно благодушное. Я вышел на улицу и как всегда посмотрел на солнце. Оно светило ярко и грело жарко. В песочнице валялись детское ведерко, совочек, стояли недостроенные домики. Рядом с песочницей качалась со скрипом качель. Наверное, дети убежали играть в прятки. Рядом со скамейкой стоял костыль. Пели птицы. Я повернул за угол, толкнул дверь магазина. Звякнул колокольчик. Магазин выглядел как обычно, только Надежды Владимировны не было на месте. На полу валялась телефонная трубка и гудела. Я подождал. Она не появилась. Я постучал по прилавку, она не появилась. Я зашел за прилавок, затем дальше до склада и никого не встретил. Странно все это. Я взял шоколадку, открыл ее и вышел на улицу. Шоколад был вкусным.

Другой магазин находился через квартал. Я пошел туда. По пути я никого не встретил. Где-то внутри меня шевельнулась мысль. Мысль постепенно завладевала мной, разрасталась. На обычно оживленной улице никого не было. Автомобили все были помяты и еще дымились. Некоторые из них врезались в дома, некоторые в столбы, друг в друга. Кругом валялись их части и разбитые стекла. Внутри никого не было. Не было ни испуганных потерпевших, ни трупов на асфальте или в машинах, ни раненых, ни инспекторов, ни толпы зевак. Не было никого.

Я улыбался. Я шел и улыбался. Я заглядывал в подворотни, магазины, даже зашел в несколько квартир, которые были открыты. Не было никого. Нигде и никого. Радость росла с каждой минутой. Я громко засмеялся, и от стен домов отразилось эхо. Наконец. Я был один.

Мне больше не надо было прятаться в стенах квартиры, не надо притворяться, не надо обманывать себя. Весь мир принадлежит только мне. Я гулял по городу и любовался миром. Он преобразился. Суета исчезла, он стал могучий и суровый, и в то же время по-особенному свой. Не надо было беспокоиться о еде, она была вокруг. Запасов хватило бы на тысячи моих жизней. Как же мне повезло! Я мог заниматься тем, чем хочу заниматься. Все вокруг было мое. Все принадлежало мне. Это мой мир. Не знаю как он мне достался, но я чрезвычайно рад этому.

fenix

Справедливость

***

Мойша пришёл к Менгеле рано утром, пока в городе ещё было темно и свет не горел ни в одном окне. Мойша растолкал своего сонного товарища и сказал ему: «Вставай, пора делать Мировую Революцию».

- Зачем? – спросил сонный Менгеле
- Ну хотя бы ради Справедливости – ответил ему грустный Мойша.
Злой Доктор даже проснулся от такой невиданной глупости
- Ты что? Она же давно умерла! Нет никакого смысла за неё бороться. Неудавшийся революционер стал ещё грустнее и ушёл. Но через час он вернулся и сказал:
- Слушай, Менгеле, ну давай тогда хотя бы похороним её по-человечески.
-Кого? – спросил, успевший уже заново уснуть Злой Доктор.
- Ну как кого? Справедливость.
- Ладно, Господь с тобой, пошли, – проворчал Менгеле, не любивший активных действий с утра пораньше.
- Вот видишь – сказал уже чуть менее грустный Мойша – если ты сам говоришь, что с нами Господь, то кого нам бояться?
- А бояться вообще никого никогда не надо – сказал Злой Менгеле, застёгивая ремень.

И пошли они искать Справедливость, что бы похоронить её по-человечески; нечего ей абы где валяться. И ходили они так весь день, под каждый куст заглянули, каждую веточку отогнули, каждую травиночку приподняли: нет Справедливости, и следа её нигде не видно. Когда же солнце скрылось за горизонтом решили тогда революционеры у добрых людей совета спросить. Остановили старичка и спросили:
- А скажи нам, добрый человек, не видал ли ты где Справедливость. Ты же столько лет на этом свете живёшь, должен был встретить.
- Да что вы, внучки – отвечал им на то дедуля – какая там Справедливость, померла ж она давным-давно.
- Да знаем мы, дед, так похоронить хоть по-людски хотим – гнули своё Мойша и Менгеле.
- Не, внучки, не выйдет у вас – рассмеялся дед – померла она во времена незапамятные, с тех пор и следа от неё не осталось, так что хоронить нечего. Да и была ли она когда-нибудь, ваша Справедливость? На том и порешили, и разошлись все каждый в свою сторону…

***

На следующее утро, когда Мойша пришёл к Менгеле, заря уже занялась на Городом. К приходу друга Злой Доктор успел не только позавтракать, но и полюбоваться на восходящее Солнце. Вернее налюбоваться как следует он не успел, да и никогда не успевал, Солнце слишком быстро набирало силу, начинало слепить своим великолепием. Но сейчас оно ещё только-только выползло из-за горизонта и лениво позёвывало, показывая что оно невыспалось точно так же как и большинство людей в Городе.
-Зачем пришёл? – не оборачиваясь спросил Менгеле; он всегда узнавал Мойшу по уверенному, напористому, пружинистому шагу.
-Ты знаешь, мне сегодня приснилось, что Справедливость воскресла – как-то даже неуверенно буркнул Мойша.
-А мне снилось, что ко мне пришла Смерть (как ни странно это была молодая женщина во всём белом, с тонкими, ажурными перчатками и, само собой, без всякой косы) и рассыпаясь в неловких извинениях сказала мне, что пришёл мой черёд. – Менгеле сделал паузу, отхлебнув горячего чаю из кружки с изображением битвы между Ахиллом и Гектором (тот самый момент, когда Гектор спасается от своего визави бегая кругами вокруг Трои)
- Но я вынужден был её огорчить. Пришлось сказать ей, что сегодня я никак не могу, потому что ко мне должен придти мой лучший друг (то бишь ты, Мойша) с просьбой помочь ему в поисках Справедливости.
-И что Смерть? -поинтересовался Мойша, наливая и себе бордрящего чёрного напитка.
-Да в принципе, ничего. – пожал плечами Злой Доктор – ещё раз извинилась, что побеспокоила, пожелала Удачи в поисках, сказала, что зайдёт завтра, после чего благополучно растворилась.
-Значит это Судьба.
-Значит Судьба – согласился Менгеле.

И пошли революционеры Справедливость воскресшую искать. Искали весь день без отдыха, даже Солнце зашло позже, чтобы дать хоть пару лишних минут на поиски, но все усилия оказались напрасны. Не нашлась Справедливость. И спросил тогда Злой Доктор: – А с чего это, по-твоему, Справедливость воскреснуть решила?

- Во сне её все-все очень просили и она воскресла – ответил удручённый Мойша.
- Так что же ты сразу не сказал!? – изумился Менгеле
- Значит надо и нам всех собрать и сказать всем, пусть и они попросят, может и взаправду Справедливость из могилы поднимется.

Стали друзья всех встречных да поперечных уговаривать им помочь. И хоть умерли в стародавние времена и Правда, и Честь, и многие другие спутники души человеческой, но не перевелись ещё люди добрые и помогли они Мойше и Менгеле, и друзей помочь упросили. Стали все тогда ждать, когда же наконец Справедливость воскреснет и наведёт на Земле порядок. Но сколько не сидели, так ничего и не дождались. Придумал тогда Мойша-страдалец Солнце упросить помочь. И обратился он к в очередной раз вставшему Светилу:
- Ой ты, Солнышко, Свет и Радость нам дарующее попроси и ты за нас Справедивость воскреснуть. Ничего не ответило Солнце и разошлись тогда все каждый в свою сторону с руками, как плети, опущенными…

***

А потом Мойша заболел, и Менгеле, который выпросил у Смерти ещё недельку, чтобы поухаживать за больным другом, навещал его каждый день. Злой Доктор приносил Грустному Революционеру всякие сласти, на которые последний был очень падок. А в среду явился с маленьким плюшевым медвежонком, вручил его Мойше с коротким комментарием: «Дарю», после чего развалившись в мягком кресле, стоявшем рядом с постелью больного, задумчиво сказал:
- Сегодня ночью я имел небольшой разговор с одной своей доброй знакомой. Так вот ты у неё в списках на ближайшее время не значишься, так что болей себе на здоровье и дальше. Извини за каламбур.
- А зачем она к тебе этой ночью заглядывала? –поинтересовался Мойша – У тебя же вроде ещё есть пару дней в запасе.
- Она выходит замуж, после чего у неё медовый месяц- пояснил Менгеле- так что ближайшие дней 30 -35 я могу посвятить улаживанию дел земных.
- Вот и славненько – обрадовался Грустный Революционер.
- Да уж не плохо. Слушай, Мойша, а где у тебя тут чайку испить можно?
- Предполагаю, что на кухне.

Злой Доктор ушел заваривать себе чай, и вернулся только через 15 минут, напевая что-то неразборчивое себе под нос.
- Как вижу настроение у тебя боевое, амиго – усмехнулся Мойша.
- Плохо ты меня знаешь. А ещё лучший друг – парировал Менгеле – Вот если бы я затянул «Сomme j’al mal» («Как мне больно» – прим. автора) , то да, а это так, состояние лёгкой эйфории.
- Ладно-ладно, успокойся только, прояви немножечко Сострадания к больному человеку – Грустный Революционер возвращался на заранее укреплённые позиции.
Менгеле стал молча потягивать чай из уникальной кружки. Была та кружка крива, шершава, да и рисунок на ней особыми изысками не отличался: был там нарисован человечек, каким его изображают детишки во втором классе, что-то вертящий в руках. Снизу была подпись кривым почерком: «Менгеле, протирающий очки».

Сделал её Мойша лично из глины которую он накопал у себя в пруду и обжёг дома в печке. Пить из этой кружки разрешалось только Злому Доктору, в крайнем случае, очень дорогим гостям. Выпив весь чай до последней (самой вкусной и ароматной) капли Менгеле сказал: – Выздоравливай быстрей, у меня есть идея, что делать со Справедливостью. Авось за месяц чего-нибудь придумаем
- Авось русского мужика ещё ни разу не подводил – просипел Больной Революционер, у которого опять внезапно пропал голос – а что за идея? – голос неожиданно вернулся.
- Увидишь! – многозначительно подмигнул Злой Доктор и пошёл домой…

***

Проснувшись в одно не очень-то прекрасное утро, а конкретно через 4 дня после вышеописанных событий, Мойша понял что он абсолютно здоров и пора идти к Менгеле, выяснять что за идеи крутятся в этой Злой, но Одарённой Голове. Когда Грустный Революционер пришёл Злому Доктору, тот сидел и дул на чай, который в то утро был налит в литровую кружку с надписью «Bayern»

- Вообще-то я думал, что сей сосуд для пива предназначен – с порога закричал Мойша
- Во-первых, не кричи- осадил его Менгеле – во-вторых, вытри ноги. Там даже коврик для этой благородной цели лежит. И в-третьих, не хлестать же мне пиво с утра литрами.
- В принципе ты прав – вынужден был согласиться Мойша.
– Так что там у тебя за идеи насчёт Справедливости.
- Да просто всё –принялся излагать Злой Доктор свой план – раз Вселенская Справедливость умерла, значит надо сделать свою собственную из чего сможем.
-Это как? – поразился Мойша
- Опять-таки всё просто: возьмём от каждого из нас Доброе и Вечное, у кого сколько есть, и переплавим это всё в Справедливость, кою и подарим Людям, если нужна им ещё таковая. И принялись революционеры Справедливость ковать: раздули меха шумные, достали всё Доброе и Вечное что в себе нашли и стали плавить. Да вот только Доброе и Вечное в огне не горит и плавиться не собирается. Но под напором дружным, былинно-богатырским, пошло дело. Выковалась Справедливость на загляденье: красивая, статная, а самое главное такая Людям необходимая.

Сели Мойша с Менгеле отдохнуть после труда славного и пришла тут Мойше мысль страшная и сказал он другу своему:
-Менгеле, если мы с тобой всё Доброе и Вечное из себя вынули, то значит в нас ничего этого не осталось! Как же мы теперь жить-то будем?
-Успокойся, друг мой лучший –ответил Злой Доктор – Доброе и Вечное не в килограммах меряется. Чем ты его больше отдаёшь, тем больше у тебя его становится. Прости за нравоучительность. Да и жить мне осталось, в любом случае, меньше месяца.
- Не грусти, друже, мы с тобой Славную Жизнь прожили, Справедливость людям вернули. Теперь не будет чёрт те что в Мире нашем происходить. – Ты знаешь, Мойша – не унимался Менгеле – это мы сейчас Справедливость Людям вернули, а завтра кто-нибудь из Злобы своей такую Несправедливость скуёт, что от нашей Справедливости опять и следа не останется.
-Ну так и что – упёрся в своё Грустный Революционер – за нами Людей хватит. Кто-нибудь Справедливость получше нашей скуёт. И пусть даже и та долго не продёржится, но хоть сколько-то Люди как следует поживут. Что теперь бороться бросить? Пусть люди вообще про слово «Справедливость» забудут? – кипятился Мойша.
– Главное не сидеть у разбитого корыта… Посмотри вон как наша Справедливость по Земле шагает; сердце радуется!
- А и будь оно что будет! – воскликнул Менгеле – Мы, что могли сделали! На том и разошлись они по домам…

Менгеле

Люди – это трава

Не достать им до солнца руками,
Не выбежать в путь.
Люди – это трава.
И сплетаются вместе телами,
Чтоб отдохнуть.
Люди – это трава.
Ищут воду в подземных туннелях,
Находят песок.
Люди – это трава.
Засыхают в своих колыбелях,
Лицом на восток.
Люди – это трава.
На равнине где нет никого,
И даже врагов.
Люди – это трава.
Подстилка Богов.

Seeman

Правды нет на самом деле

Было только ощущенье.
Было лишь напоминание
Объективность существует.
Да и нет «на самом деле».
Это тоже ощущенье.
Объективности желание.
Непонятное стремленье…
Существует многогранность,
Только нити апофемы.
Только перпендикуляры,
Уходящие от темы.
Только эти непрямые
(Их линейность тоже мнение)
В состоянии коснуться
Граней сущности явления.

fenix